Саламатин: А вот звезда влюблённых и сумасшедших… Арктур.
к/ф «Карнавал»
« И никакого иного средства утешить эту бесплодную разъедающую боль, кроме шанса воспользоваться минутой мрачной решимости, чтобы разбить голову о камни мешка».
М.Е. Салтыков-Щедрин «Господа Головлёвы»
***
Где-то внутри, как вода в стакане, плескалась тоска, перекатываясь от одного края души к другому. Я молчал. Откуда мне знать, чего она от меня хочет? Взгляд загадочный, как у коровы на бойне. Глупость, страх и загадочность.
Я всё ещё молчу, и она всё ещё ждёт. «Так было, есть и будет», - мелькает у меня мысль. Если сейчас не уйду, так будет до конца моей жизни; но уйти я не могу; уйти – значит бросить вместе с ней свои совесть и жалость. Потерять то, что принадлежит только мне, перестать быть целым, а это для меня страшней всего.
Она вытягивает губы и протяжно произносит:
-Ну-у?
И в этот миг страх потери исчезает. Тоска выплескивается, обнаруживая «дно стакана»; там я вижу будущее, и оно ужасает меня; я поворачиваюсь и ухожу, чувствуя, как её взгляд становится всё жалобнее. Меня уже не остановить…
Я открыл глаза на 10 минут раньше звонка будильника. 10 минут, 1/6 часа, 1/144 суток – ха, да это же моя дневная норма на размышления. Ну что ж, сегодня я больше думать не буду.
Почему каждое утро вместе со мной просыпается и ощущение, будто внутри меня всё обросло мхом? Мне лень пошевелиться – телом и душой; лень думать, оценивать, принимать решения – это теперь не для меня. Я не хочу. Если бы не нужно было для чего-то жить, не было бы и этих 10 минут. Я питаю глупую надежду, что однажды мне хватит их, чтобы достичь высшего понимания и открыть для себя, чего же стоит жизнь. Затем я смогу умереть, найдя ответ на главный вопрос: что мне не даёт сделать это сейчас?
В метро я закрываю глаза и продолжаю спать, но уже стоя. На моей станции люди сами меня вынесут. Наверное, у меня вид человека, постоянно недосыпающего, загруженного работой по горло, день которого состоит из одних только забот. Это не так.
Я работаю передатчиком. Переношу фразы из учебников на головы студентов; они могли бы прочесть это и сами, но разве я могу найти замену мыслям умных и не очень авторов учебников за 10 минут в день? Да и не хочу. Мне не интересно.
Я знаю, что если бы стараниями учебной части мои лекции не шли бы вторыми парами во вторник и среду, студенты на них не приходили бы вовсе. А так человек пятнадцать из восьмидесяти положенных забредает – те, у кого по каким-то причинам не нашлось неотложных и важных дел в это время. Подозреваю, что для изыскания последних они тратят времени больше, чем 10 минут в сутки. Следовательно, у меня неотложных и важных дел нет по определению.
А ещё я веду семинары в трёх группах: две из моих потоков и одна «чужая». Я сижу за столом, засыпанным мелом, слушая, как студент читает ксерокс статьи, запинаясь на каждом втором слове, и черчу карандашные палочки на огрызке бумаги. Потом стираю и снова черчу. В моих глазах пустота, в глазах студентов – то же самое. Мыслями они сейчас далеко, там, где им и следовало бы сейчас находиться. Я их понимаю. В далёкие времена… полтора десятка лет назад я был таким же – вечно занятым и совершенно свободным. Теперь мне 42 года, по большому счёту – всего 42 года, но я уже ничего не хочу. Иногда я удивляюсь, почему до сей поры меня не выгнали с кафедры; может жалеют (сомнительно), может не замечают, ибо я вписываюсь в творящийся там бардак. Сам я не увольняюсь, потому что для этого надо предпринять какие-то активные действия, возможно, даже что-то сдвинуть внутри, ободрать мох…. А под ним я снова увижу боль, яркую и злую.
Студент заканчивает читать, и я киваю ему головой; он направляется к своему месту. Обводя взглядом аудиторию, я ищу выход из ситуации: до конца семинара 19 минут, а делать нам вместе больше нечего. По отдельности мы сразу же найдём себе занятие.
Я отпускаю группу, а сам иду на кафедру за вещами. Можно идти домой.
Внезапно что-то резануло глаза и породило ощущение сродни тому, что будит звук царапающего доску мела. Я стараюсь не фиксировать внимания на данном предмете, но, увы, на этот раз дело уже сделано: сигнал тревоги прокатился по нервам и стряхнул с них пыль.
Обернувшись, я вижу её. Ей столько же, сколько и мне или чуть меньше – я никогда не утруждал себя запоминанием даты её рождения; она такая же, как и прежде, точно такая же, за одним моментом – всё коровье – страх, глупость, выражение страдания в глазах – всё исчезло. Она теперь чётче, яснее очерчена в жизни, направлена…
Всё это я ощущаю затылком, пальцами, печёнкой, но не сознанием. Я знаю, какая она, её состояние и жизнеположение, как знают матери, чего хочет их двухмесячный ребёнок – без слов, без вербального обмена, без времени. Один взгляд – и всё встрепенулось и заплясало в волнении, проснулись былые дни, подняли головы, как потревоженные змеи. …Господи, как же пошло это звучит, как банально!… Она прошла мимо и не узнала. В университете у неё полно дел, более того, она довольно известна и за его пределами. Добилась много и сама; и приобрела в процессе ту чёткость. Она смогла жить без меня, а ведь когда-то была моей тенью.
…Люди без тени долго не живут. Они вообще не живут. Я впал в кому. Я не понимаю, почему бы не подойти к ней и не сказать правду…
Я люблю её больше 20 лет, полжизни; без оглядки и условий, в прошлом и будущем. Но никогда не скажу ей об этом. Мне не понять, отчего всё так, но эта любовь не та, о которой штампуют дурные фильмы или лицемерные книги. Я ненавижу, презираю и боюсь её. Но не могу прожить НЕ рядом и дня; моё примитивное существование тому доказательство. Это чувство вбирает в себя все негативные и положительные оттенки, оно, подобно самой жизни, наполнено всем, что есть в мире и заключает в себе тайну, которой невозможно поделиться. И поэтому я буду «спать» дальше: ночью, утром и вечером, с закрытыми глазами, на занятиях, - всё то время, что у меня осталось…
Я вижу будущее, и оно меня ужасает. Я поворачиваюсь и ухожу; спускаюсь по лестнице, проскальзываю в арку, дохожу до площади. Здесь, около метро – море цветочных ларьков. Интересно, сколько у меня с собой денег?
Тоска ушла, но оставила след в том чувстве, что похоже на саму жизнь. Я иду назад с цветами, и прохожие почему-то смотрят не на них, а в мои глаза. Что-то странное со мной происходит, я рисую в воображении образ моей любви –на холсте три лимонные точки в окружении путанных разноцветных линий. Я знаю, чего не хватает в нём: искренности.
Я жду у аудитории перерыва; стою почти неподвижно и ищу в будущем хоть что-то очевидное, но всё закрыто туманом, как и должно быть. Значит, всё верно…
Звенит звонок, и она выходит; увидев меня, она совсем не удивляется. Я знаю, что всё «коровье» исчезло. Знаю об этом затылком, пальцами и, может даже, печёнкой. Сознание замутнено, а в сердце точная направленность – к ней. В её глазах – преддверье той будущей чёткости, которая будет округляться при взгляде на наших детей.
И тогда мне удаётся наконец произнести эти слова…
***
Всё внутри сжалось в узел, прикосновение к которому вызвало спонтанное появление комка в горле. Я молчала. Я никогда не могла угадать, что он думает; необходимость пробиваться через стену обнуляет все слова. Хочу сказать: «Ну, ответь мне, хоть что-нибудь!», но остаётся только «Ну…» без продолжения. Мир замирает на этом слове, растягивая его и ткань реальности.
Он поворачивается и уходит. Я смотрю ему в спину; он уйдёт, а я так и не пойму, почему. Он может сделать так больно, как никто. И так приятно, как никто не умеет. Но для меня у него есть только боль. Я обязана пережить то, что я не нужна. И что его не остановить.
Кажется, я просыпаюсь на секунду раньше, чем звенит будильник, потому что ровно секунду я думаю, отчего не слышно звонка, ведь уже шесть? Просыпаться легко и приятно – закончилась страшная, наполненная снами о прошлом ночь, впереди день, бесконечный, изматывающий, благословенный день. Он загружен, расписан, разделён на отрезки времени строго целевого назначения; в нём нет места… я вздрагиваю, даже мысленно не произнося этого слова.
А сейчас, до завтрака, нужно ещё раз прочесть статью – с утра я подмечу в ней то, на что не обратила внимания вечером.
…Три огромные, раздувшиеся до неимоверности папки с дипломами и авторефератом едва влезают в портфель. Чудовищно. И почему я оставила машину около университета? Глупость. Я часто совершаю эту «глупость»; во-первых, чтобы доказать себе, что всё ещё умею ошибаться, а во-вторых, чтобы оказаться в метро, среди людей, которых я не знаю и которым от меня ничего не надо.
Я практически никогда не закрываю глаз в электричке. Только здесь я ощущаю себя среди толпы. Здесь я могу затеряться. Здесь нет тех, кого я вспомню. Я впитываю незнакомые сумрачные лица.
Да, я добилась поставленной цели. Я всегда умела это: ставишь цель и идёшь к ней, перешагиваешь через препятствия или огибаешь их, а иногда удаётся и перелететь…. Главное, не сорваться. Главное, не пойти по головам. Однажды со мной такое произошло. Вроде не беда, но правда в том, что первой в этом ряду всегда будет моя же голова. Первой мне пришлось убрать с дороги себя.
В университет я добираюсь ко второй паре. Читать лекции легко, если предмет ты не просто знаешь, но и разбираешься в его различных тонкостях. Мои студенты учатся по моим же учебникам. Иногда эта мысль удивляет меня: странно ощущать себя автором не книг, а учебников. Именно – не книг. Я этого всегда хотела? Ночами я сомневаюсь. Ночами ко мне приходят герои ненаписанных книг; они дышат, чувствуют, совершают поступки, живут и умирают в безвестности. Мне жаль их до слёз; чувство вины гложет меня: из-за меня они так и не пришли в мир, не стали его частью, не обрели плоть. Никто не обрёл плоть через меня – ни книжную, ни человеческую. Иногда я просыпаюсь оттого, что рыдаю в голос. Поэтому я люблю читать лекции – тогда я знаю, что это то, что мне нужно.
Я уже не веду семинары, у меня нет времени. Но есть дипломники. Сейчас как раз самое горячее время: когда я прихожу на кафедру, меня всегда кто-то ждёт. Кто-то, кому я нужна. Я научилась быть не просто нужной, а незаменимой.
А потом – ещё одна работа, и ещё одна. До самого вечера. Если повезёт – до самой ночи. Я почти бегу по лестнице, надеясь, что меня никто не перехватит. Я почти бегу… Моя жизнь – путь к цели.
Линия жизни – не пустые слова. Именно так: прямая, тонкая, быстрая, блестящая линия; вдоль неё – всегда почти бегом, не останавливаясь, скользя, ни к чему не привязываясь, вперёд, чтобы не думать, не оглядываться, не узнавать.
Как же хочется не узнавать! Не оглядываться…. Но поздно: он здесь. Я увидела его. День превратился в ночь; там, ночью, когда нет тех, кому я нужна, когда нет проблем, дел, вопросов, приходят не только ненаписанные книги, являются странные образы – воспоминания, мечты, желания, сплетённые в тот самый болезненный узел. Он так и не развязался. Мне удалось присыпать его ворохом бумаг, блёсками деловых встреч, заглушить шумом конференций, загородить зеркалами, где отражались тысячи лиц, но он там, внутри.
А у этого человека по-прежнему для меня только боль. Я по-прежнему не знаю его. Я по-прежнему не нужна ему. В целом мире, в моём суматошном, блестящем, шумном, ярко очерченном мире он последний человек, который не видит во мне необходимости. Я могла бы исключить его из моего мира…может быть. Но только он - и есть мир. Моя любовь и есть мир. Она – всё; всё, что есть и чего нет. Она невыразима и неосуществима. Моя жизнь - линия, стальная линия. Она началась там, 20 лет назад. Из той точки она устремилась к цели, из того узла вырвалась, от той стены оттолкнулась. Теперь мне уже за сорок, а цель всё не достигнута. И не будет достигнута. Моя жизнь – луч…. Может я поставила не ту цель?
Пусть всё остаётся, как есть. Я переживу эту ночь и все последующие, что у меня будут. Я смогу. Я должна.
Я смотрю ему в спину, смотрю, как он уходит. Пусть я не нужна ему, но найдутся другие… люди. У меня есть цель. Я знаю, что могу добиться её. Я целеустремлённая.
Я захожу в аудиторию, сажусь на своё место, но не могу услышать ни слова из лекции, ничего. Всё потому, что неожиданная страшная мысль заставляет цепенеть мой разум. Я целеустремленная. Могу поставить цель и обойти все препятствия к ней. Могу пойти по головам. Я могу всё.
Одного я не могу – понять его. Я пыталась, я стремилась к этому. Я желала всем сердцем разгадать эту загадку, найти ответ. Я перешагивала через себя и через него, так стремилась к цели, что даже забыла, что это была за цель. Я забыла, кто я. Зачем ему та, кто и себя-то в жизни определить не может? Где ей определить кого-то ещё?
Закусив губу, я выхожу из аудитории и сразу вижу его.
Я вижу: стены нет, потому что её устанавливала я. Я не хочу понимать. Я принимаю. Я принимаю искренность. Я принимаю всё, как есть, я принимаю тебя, даже если не нужна тебе. Достаточно того, что ты мне нужен – непонятный и любимый.
Только теперь я замечаю цветы. Я улыбаюсь, я знаю, что во всём мире нет ценнее этого жеста.
А ещё в моём мире нет никого важнее его. И ничего важнее его слов…
давно