Аришаевский блог

С ближайшим будущем не так. На самом деле оно даже в чём-то очевидно – в пределах вероятности «альфа», обратной вероятности «бета» некоего непредсказуемого события – катастрофы, великого изобретения, второго пришествия богов. И наша «альфа» поддаётся прогнозам, и все мы чувствует проникновение этого «малого» будущего в нынешнюю реальность. А предчувствуя, делимся друг с другом наблюдениями.
Мы залезаем в прошлое, мы прочёсываем настоящее, мы призываем свою богами данную способность предсказывать самые ближайшие события – и всё ради поисков ниточек, которые к чему-то могут привести.
Мы хотим знать новую историю заранее, потому что хотим быть готовыми к ней.
Но мы никогда не готовы.

Всё же, если говорить об экстраполяции, то здесь мы всегда имеем свободу решения в том, какие тенденции принимать в расчёт, а какие отвергнуть, чему пророчить развитие, что называть тупиком и какие, в конце концов, приметы прошлого призвать к повторению в новом качестве на следующем витке истории.

«Новая интенсивность визуальности, утвердившаяся после Гуттенберга, требовала, чтобы свет падал на все предметы. При этом концепция пространства и времени изменится таким образом, что они станут рассматриваться, как своего рода вместилища, наполняемые вещами и действиями. В эпоху рукописей же, когда визуальное находилось в тесной связи с аудиотактильным, пространство не воспринималось в качестве визуального вместилища».

Революция зрения, давшая толчок прогрессу, приведшая к тому варианту дикого мира будущего, который мы имеем сейчас, – к нашему настоящему, должна потухнуть. Как и любое пламя, разгоревшись ярко, она пожрала саму себя и обанкротилась исторически. Ресурс визуальности исчерпан, и отныне пространство наполняется не только светом, но и тенями; ориентироваться в этом сумраке нужно, опираясь на иные органы чувств, доверяя больше телу, чем разуму. Одновременно это означает возвращение утерянного не так давно – в исторической перспективе, единства, когда затеянный много миллионов лет назад симбиоз отдельных клеток ради создания единого организма вновь обретает свой истинный смысл. Здесь становится важен голос каждого.
Услышать эти миллионы голосов – значит услышать самого себя, впервые столкнуться с собой, не как с «другим», но как с «я». Это возвращение истины.

«Однако мы вынуждены обратиться к «Дунсиаде»… Здесь прослеживается погружение человеческого сознания в болото порождённого книгой бессознательного. Потомкам было неясно, почему, если верить в пророчество, содержащееся в конце книги четвёртой, на литературу возлагалась ответственность за оглупление и оглушение людей, а также за то, что погрузив наш рафинированный, изысканный и утончённый мир в глубокий гипнотический сон, она повела его обратно к состоянию примитивизма, в туземную Африку, столкнув нас в бездну бессознательного. Самый простой ключ к пониманию происходящего кроется в идее, которая являлась для нас путеводной звездой на всём протяжении книги: расширение тенденции отделения визуальной способности от взаимодействия с другими чувствами приводит к выбраковке из сферы сознательного большей части нашего опыта и последующей гипертрофии бессознательного».

В этом вечном сумраке неопознанного, что заключён ныне внутри каждого человека, тонет и прошлое, и настоящее, и будущее. В прошлом скитаются позабытые архетипы, утерянные смыслы, потерявшие верное звучание слова – всё то, что досталось по наследству, о чём говорится в книге родовой памяти. Человек вынужден буквально расшифровывать их по намёкам и смутным проявлениям, чтобы обрести понимание того, что принадлежит ему уже по праву рождения. Та часть идентичности, что вытекает из связи с прошлым, что закодирована в крови, почти потеряна, а если и не потеряна, то тщательно спрятана.
Будущее видится как через закопчённое стекло; оно, конечно, всегда было неясным, но раньше хотя бы человек знал, кто он сам, и мог выбирать цели в соответствии с этим знанием. За время революции зрения неопределённость была возведена в абсолют. Именно неопределённость породила, например, эпидемию панических атак, внезапных приступов внешне ничем не обоснованного страха, а на самом деле – периодов проявления внутреннего, глубинного ужаса, вызванного невозможностью контролировать всё. Естественное чувствование неопределённости и определённости, естественный же баланс между ними были утрачены, и для некоторых из нас- навеки. И дело не в том, что неопределённость гарантирует свободу воли, дело в том, что будущее гарантировано свободой воли, а направление приложения этой свободы определяется определённостью осознанных желаний. Не определив ценности, не создашь будущего.
Что до настоящего, то в соответствующей части сумрака тонет накапливаемый опыт. И уже глядя в зеркало, ты не можешь сказать, кого ты там видишь и видишь ли хоть кого-то вообще.
Тот, кем ты являешься, заключён бродить в тёмном круге лабиринта, где лишь смутные проблески далёкого света хоть как-то могу указать путь.
Ситуация, в которой без посторонней помощи человек не может определить, кто он есть, абсурдна, но что важнее, чревата полным растворением в грядущем новом мире, где, не отдавая себе отчёт в том, кто ты, ты теряешь свою отдельность.

«Признание факта существования искривлённого пространства, имевшее место в 1905 г., способствовало официальному распаду галактики Гутенберга. Конец линейной специализации и фиксированных точек зрения привёл к тому, что разделённое по различным сферам знание стало неприемлемым, хотя, по правде сказать, оно никогда не было уместным».

Мир диверсификации пришёл так же незаметно и неизбежно, как перед ним – галактика Гуттенберга. Здесь, в тишине примата зрения, возникли и другие ориентиры – от звуков до смутных ощущений, и мир стал для человека более полным – и более разнообразным. Но вслед за диверсификацией окружающей среды, логичным образом, пришла диверсификация сознания; когда воспринимаемое не просто проходило через разные каналы (восприятия), но и обрабатывалось по-разному. Много лет находящееся «в изгнании», работающее на художников и музыкантов, образно мыслящее правое полушарие возвращает себе свою часть. Но и этого мало.
Диверсификация образа жизни, смешение, чехарда – вечная эпоха перемен, не оставляющая ни шанса на покой тем, кто уже вступил в период «постновейшего» времени (а в то время, как цивилизации людей сменяется цивилизацией человечества, шанс остаться в стороне есть лишь у первобытных племён), наступила в мире.
Диверсификация личностного образа, впервые – свобода, ещё один шаг к истинной свободе воли, которую пока ещё не знают люди, ведомые всем, чем угодно, от инстинктов до предназначения. Здесь, в единицах, десятках своих собственных образов, раздробленный на части человек, «собирается» заново, как будто Пуруша, сумевший объединить обратно свои члены. Возвращаясь к естественному цельному существованию, человек обретает себя. Не возвращаясь, – дробится окончательно на столь мелкие части, какие только возможно, и остаётся не в силах найти хоть какой-то центр, объединяющее ядро индивидуальности.
Многие, может быть большинство, не вернутся.

«Реакция на появление новых средств коммуникации – сродни фильмам, радио и телевидению – продемонстрированная человеком западной цивилизации, представляла собой ответ на «вызов», типичный для книжной культуры. Однако действительная или реальная передача знаний, равно как и изменения мыслительной деятельности и установок, происходили преимущественно на подсознательном уровне. Приобретаемая нами благодаря родному языку система чувствительности влияет на нашу способность к изучению других языков, вербальных и символических. Возможно, именно поэтому высокообразованный представитель западной цивилизации, погрязший в линейных и гомогенных (однородных) модальностях печатной культуры, испытывает серьёзные трудности, сталкиваясь с невизуальным миром современной математики и физики. «Отсталые» или аудио-тактильные страны обладают в этом смысле большим преимуществом.
Другое фундаментальное преимущество эпохи столкновения и смены культур состоит в том, что люди, находящиеся на границе различных форм организации опыта, развивают в себе большие способности к обобщениям».

Обобщение – начало формирования стереотипа в его лучшем значении; стереотип, имеющий своим предком архетип а предназначением – эффективную ориентацию во внешней среде, – это главный инструмент выживания для человека, главный – до сих пор. Умение использовать полезные стереотипы и умение отказываться от стереотипов в нужный момент – две главные стратегии выживания, комбинируя которые разумное существо достигает максимума эффективности с точки зрения эволюции разума. Умение работать на двух уровнях в принципе чуждо линейной организации сознания, но в то же время было вызвано к жизни именно ею. До революции зрения о выделении этих двух стратегий в отдельные феномены не шло речи; как и всё остальное, что касается разума, они были едины. И хотя тысячелетиями это единство обеспечивало возможность существования человеческого вида, именно произошедшее расщепление создало импульс столь быстрого развития, придало ускорение цивилизации.
Главным достижением / «достижением» революции зрения стало усиление массовой культуры, как культуры стереотипов, наиболее общих для всех людей, а значит культуры объединения отдельных национальностей. То, что пока уровень этой культуры столь примитивен, что и сама она достойна не столько термина «культура», сколько обрубленного «культ» – второй части сокращения «масскульт», конечно, печально и не может не вызывать тревоги у тех, для кого эта примитивность, а временами даже убогость очевидны. Но тем не менее, начавшись с простейшего, она должна подняться по эволюционной лестницы к более сложным, насыщенным формам. И привести в конце концов к реальному выражению пока только виртуального общего информационного поля, к возникновению новой надстройки над обществом, надстройки над надстройкой, благодаря которой два любых представителя человеческой мировой цивилизации всегда найдут общий язык.
Узкие специализации культуры всегда будут идти вперёд по сравнению с масскультом, всегда будут более сложными и организованными, более насыщенными и трудными для проникновения в них человека «со стороны». Общее поле будет забирать что-то из них и адаптировать к пониманию «индивида вообще». Каждый из нас в чём-то является и будет являться «индивидом вообще», а в чём-то – высокоорганизованным разумным существом, выбирая область специализации по своему вкусу – «своему образу и подобию»; если угодно, выбирая себе конкретного «бога-покровителя».
И именно умение пользоваться обеими стратегиями – стратегиями «индивида» и «индивидуальности», даст овладевшему этим умением эволюционное преимущество в новой истории.

«…будем считать, что гомогенность совершенно несовместима с электронной культурой. Сегодня мы живём в условиях ранней стадии той эпохи, для которой содержание печатной культуры становится столь же враждебным, сколь чуждыми были и намерения культуры рукописной восемнадцатому столетию. «Мы – первобытные люди новой культуры», – заявил в 1911г. скульптор Боччони. …. Ибо, как утверждал Тейяр де Шарден, электронный век является веком не механическим, но органическим, а посему мало симпатизирует ценностям печатной эпохи…»

Особенно ярко эта несимпатия проявляется в «копирайтном холиваре». Это действительно священная война, потому что обе стороны воют за идею. Они защищают ценности тех эпох, которыми были рождены. И то, что система копирайта, порождённая веком печати, когда для общества наибольший полезный эффект Парето возникал при материальном распространении информации, что потребовало её защиты, – то, что указанная система принадлежит к веку уходящему безвозвратно, означает уже её крах. Любые действия её адептов – просто агония умирающего доисторического монстра.
И благодаря этому сравнению становится очевидно, что я принадлежу к другой стороне.
Для цифровой эпохи, когда необходимость в материальных носителях отпала (именно необходимость; речь не идёт их о полном исчезновении; так же, избитый пример, люди не перестали ездить на лошадях после распространения автотранспорта), когда транзакционные издержки про распространению информации резко снизились, для общества наибольшем эффектом Парето стала обладать система свободной информации. Победа эффективной системы над неэффективной неизбежна.
Это далеко не единственное противоречие двух эпох, конечно, но одно из самых ярких.
Здесь вступает в дело то, что теоретик когда-то наивно назвал классовой борьбой; от этапа к этапу историю двигают неразрешимые противоречия между прошлой парадигмой и новой, эффективной в изменившихся условиях. Это не классы, это уходящее и грядущее превращают настоящее в поле для реализации перемен. Эволюция завершает ещё один этап отбора, и ещё одна точка может быть названа пиком диалектического скачка, неуловимым созданием из чего-то, ещё недавно измеряемого количеством, новой сущности и началом умножения её форм.
Мы не ощущаем перемены, когда они происходят с нами; но если оглядываясь назад, вы чувствуете тоску по временам, когда всё было проще и лучше, если хотите возвращения Золотого века истории, эти перемены происходят не с вами. А значит, эволюционно вы непригодны и уйдёте во тьму.
Вы уже во тьме.
В новой истории вас не будет.
Погружающееся во тьму, распадающееся прошлое выбирает несколько точек, якорьков, которые начинает считать краеугольными камнями своего былого существования. Иногда это так, иногда оно бросается грудью на защиту мелочей, делая их символами эпохи: якорьки выбираются случайным образом. На их отстаивание уходят последние силы прошлого.
Но именно вокруг этих точек вихрятся водовороты, именно здесь происходят битвы и именно эти идеи оказываются в центре всеобщего внимания.
Чем нелепее находятся предметы для битвы, тем слабее позиции уходящего. Возможно, всё истинно важное оно уже упустило.
…Новая история ещё не случилась окончательно, но она уже началась; мы не можем отследить диалектический скачок, мы не можем сказать, что у него есть начало или высшая точка, или спад, но социологи и философы отмечают, что в принципе есть некоторые признаки, сообщающие наблюдателю, что изменения происходят в определённый период весьма активно.

«Позже тот факт, что каждое поколение буквально балансировало на грани масштабных перемен, забывался или не принимался во внимание, а неизбежно надвигающиеся события начинали казаться вполне естественными. Необходимо осознать силу и напор технологий, позволившие им обособить чувства и, таким образом, погрузить общество в состояние гипноза. Формулу гипноза можно выразить фразой: «одно чувство за раз» (т. е. «в каждый конкретный, отдельно взятый момент времени работает только одно чувство»). И новая технология наделена силой гипноза именно потому, что способна обособлять или изолировать чувства. А затем, как указывает формула Блейка: «они становятся тем, что созерцают». Таким образом, любая новая технология сводит к минимуму взаимодействие чувств и сознания именно в той области нового, где происходит своего рода отождествление наблюдателя и объекта. Сомнамбулическое приспособление зрителя-очевидца к новой форме или структуре приводит к тому, что индивиды, погруженные в пучину революции наиболее глубоко, практически лишаются способности осознавать ее динамику. Наблюдения Поланьи, касающиеся бесчувственности людей, вовлеченных в процесс ускорения развития нового машинного производства, распространяются на все частные современные установки в отношении революций. В такие времена кажется, что будущее станет расширенной или значительно улучшенной версией ближайшего прошлого. Непосредственно накануне революции образ ближайшего прошлого выглядит застывшим и прочным в своей устойчивости, возможно, потому, что речь идет о единственной области взаимодействия чувств, свободной от навязчивой идентификации с новой технологической формой».

Я не знаю, овладевало ли вами чувство, заполняло ли ваше сознание мысль, что ничего нельзя изменить, что прошлое, застывшее, безжизненное – как стена, ставшая на «нашем» пути? Иногда мне такое мерещится. В такое мгновение я всегда знаю, что «в этом мире что-то наконец изменилось» где-то вне моего поля зрения.
Новая история длится вечно, на самом деле. Может нам стоит перестать давать имена историческим периодам, и тогда мы уже никогда не будет спотыкаться о разлагающиеся трупы отживших концепций.
Нет, будем конечно, мы же всегда это делали. И каждый раз, пробравшись с таким трудом через руины, мы отмечали тогда – и только тогда, что мир поменялся, и придумывали новое название для ещё одного – ушедшего исторического периода.
…Наблюдай мы внимательнее за настоящим, а не прошлым или будущим, вот тогда-то мы бы легче проходили эти руины, а не совершали бы каждый раз поход через льды Хелкараксэ. Но так уж сложилось, что последние многие-многие века нашими умами поочередно правили две тенденции – преклонение перед прошлым и преклонение перед будущим. Сейчас мы снова стали замечать настоящее, и это будет ещё одной переменой в Новой истории.
Последнем историческом периоде разделённого человечества. :) Поздневековье пройдёт, и мы начнём новый отсчёт.

(Цитаты – Маршалл Маклюэн “Галактика Гуттенберга”)